01.12.2012

ОДИН НЕ ТОТ ЖЕ ЧЕЛОВЕК


Как, оставаясь собой, всегда быть разными. 
Практическое руководство в преддверии концерта Lady Gaga.

Сегодня, в первый день зимы, я поймала себя на том, что в воображаемой постановке «Двенадцати месяцев» роль Декабря я, безусловно, отдаю Пикассо. Почему? Попробую объяснить. Подводя итоги уходящего года, мы закладываем основы наших планов на год наступающий. Так и Пикассо, фактически принадлежа к одной эпохе, обладал всеми качествами художника следующей эпохи. По сути, он определил основные черты искусства Новейшего времени. Николай Бердяев, рассуждая о роли Пикассо, кстати, также прибегает к «холодной» метафоре: «Кажется, что после страшной зимы Пикассо мир не зацветет уже как прежде, что в эту зиму падают не только покровы, но и весь предметный, телесный мир расшатывается в своих основах». А чтобы не спекулировать на Апокалипсисе, назначенном на этот декабрь, я внесу ноту праздничного оживления, предложив вам целую коллекцию масок, которые Пикассо примерял в тот или иной период своей долгой творческой карьеры, всегда неоднозначной, однозначно – блестящей.
На протяжении всей жизни (по крайней мере, жизни в искусстве; я рассмотрю лишь первые десять лет) Пикассо прячется, маскируется, а потом внезапно раскрывается в многочисленных автопортретах. Облик художника, воссоздаваемый им самим, меняется с каждой открываемой им пластической системой,  превращая сами эти системы лишь в грани личности художника.
Пикассо говорил, что главное для него – не искать, а находить: он и находил себя в автопортретах. Он также говорил, что творчество состоит в отбрасывании своих находок: отбрасывая очередную систему, он отбрасывал и себя, загнанного в рамки этой системы, скованного ею по рукам и ногам, как человек, оказавшийся во власти одной своей характерной черты, страха ли, сентиментальности или меланхолии, чувствует себя несвободным и пытается освободиться от власти настроения. Недовольство собой часто читается в его автопортретах.
Ранние «Автопортрет с короткими волосами» и «Автопортрет с непричесанными волосами» (оба – 1896 года) написаны не то в духе старых мастеров, не то в духе его старшего современника Сарджента, который, в прочем, ещё при жизни гордился статусом «нового старого мастера». 

Пабло Пикассо, Автопортрет с короткими волосами, 1896.

Пабло Пикассо, Автопортрет с непричесанными волосами, 1896.

Не смотря на невыразительную дряблость живописной фактуры, выбранных ракурсов, скучноватые цвета, автопортреты интересны тем, что в них присутствует некая юношеская болезненность и робость, которые также ещё встречаются в портретах Пикассо, написанных его испанскими друзьями (например, «Портрет Пикассо» Рамона Казаса Карбо), но практически исчезают из автопортретов других, более поздних периодов. 

Рамон Казас Карбо, Портрет Пикассо. 

Неудовлетворённость от несоответствия результата амбициям – а амбиции, судя по всему, большие – ведёт к созданию годом позже «Автопортрета в парике» (1897), где Пикассо изображает себя неким официозным персонажем, явно причастным к Академии, признанным и богатым, кем-то вроде Джошуа Рейнольдса. Разумеется, в картине присутствует известная доля иронии, но как часто мы «прошиваем» иронией самые серьёзные для нас вещи в попытке защититься от возможного непонимания и насмешек. Здесь появляется знаменитый, так характерный для Пикассо поворот головы и настороженный, проницательный взгляд. Цвета по-прежнему мутноватые и приглушённые, но движение кисти куда как более энергичное и уверенное, чем в рассмотренных выше автопортретах.
Пабло Пикассо, Автопортрет в парике, 1897.

Пожалуй, наиболее известный из ранних автопортретов – рубежа веков, что символично – удивляет всех, кто видит его в первый раз. Нехарактерное для Пикассо строго фронтальное изображение лица, где грубые косые штрихи чередуются с дымчатой растушёвкой, вроде того, как на мальчишеском лице проступают первые признаки взросления.
Пабло Пикассо, Автопортрет, 1900.

Одна из любимых метафор XX века - зеркало, дверь в другой мир, путешествие в который почти наверняка окажется рискованным и неприятным. На автопортрете художник словно изучает своё отражение, набравшись отваги взглянуть на себя таким, каков он есть на самом деле, не защищаясь от внешнего мира иронией, не обращая всё в шутку, не борясь с поглощающей меланхолией. Он стоит на перепутье: шагнуть ли в головокружительную глубину, остаться ли по эту сторону внешней реальности, - и он выбирает первое. Неудивительно, зная, что именно Пикассо чуть позже откроет кубистическое видение, важнейшая составляющая которого – взгляд «изнутри».  
То он, как Одиссей, вызывает тени, сам становясь почти тенью (акварель «Я, Пикассо», 1900)...
Пабло Пикассо, Я, Пикассо, 1900.

 ...то вспыхивает нервными, лихорадочными языками пламени, как абсент в стаканах завсегдатаев «Мулен де ля Галет» («Автопортрет художника», 1901)... 

Пабло Пикассо, Автопортрет художника, 1901.

...то, подобно Орфею Жана Кокто, входит в зеркало, где мир, в том числе и его собственный внутренний мир, искажается, противоречия оголяются и обостряются, где не светит солнце и нет воздуха, а люди редуцируются до знаков («Автопортрет в чёрном пальто», 1901). 
Пабло Пикассо, Автопортрет в черном пальто, 1901.
Последний выполнен не без влияния пост-импрессионизма и в частности, как ни удивительно, Ван Гога, плоские изображения на условном фоне, правда мотив духовного отшельничества Ван Гога Пикассо заменяет на политическую маргинальность, изображая себя в характерном для «левых» глухом чёрном бушлате. Расчёсанные на прямой пробор чёрные волосы обрамляют мертвенно бледное лицо, неожиданная для Пикассо и, напротив, привычная для участников социалистических кружков жидкая неопрятная бородка («ньюгейтская бородка», названная по английской тюрьме для опасных преступников и повторяющая положение верёвки, когда петля набрасывается на шею), тонкие приподнятые брови над круглыми глазами, крупный нос, впалые щёки – все эти внешние признаки внутреннего неблагополучия складываются в общую картину леденящего спокойствия предельного отчаяния.
Поневоле сравниваешь работы «голубого периода» с циклом Los Caprichos Гойи, выполненный почти столетием раньше, и Бёкмановским портфолио «Ад», которому ещё только предстоит появиться. Пусть работы «голубого периода» и не представляют собой в строгом смысле серии, думаю, удивительное стилистическое и тематическое единство позволяют нам отбросить некоторые формальности.
Гойа открывает Los Caprichos автопортретом с не менее знаменитым слоганом «Сон разума рождает чудовищ»; образы, создаваемые им на листах серии являются моральными аллегориями, которые отсылают к comedie humaine и бесчеловечности политического режима Испании тех лет.
«Ад» повествует о холоде, голоде, эпидемиях, деморализации, беспорядка, насилии и убийствах, царивших в раздираемом на части послевоенном Берлине. Серия также открывается автопортретом художника, но Бёкман изображает себя в костюме циркового зазывалы: в отличие от Гойи, он оказывается, хоть и поневоле, вовлечённым во всеобщее безумие.
Очевидно, что ни тот, ни другой не хотят быть частью мира, показываемого ими, так как мир этот пропащ и безнадёжен.
В отличие от них, Пикассо то и дело изображает себя частью синего дна, он не только режиссёр и зритель, но и участник разыгрываемой драмы («Печаль (Автопортрет в борделе)»). Он хочет быть с ними, этими падшими, заблудшими, сбившимися с пути людьми, которые, теряя всё, обретают просветлённость духа и абсолютную независимость, ибо «один раскаявшийся грешник мне милее 100 праведников». Человеческие чувства, доведённые до абсолюта, находят новую эстетику, какими бы горькими они ни были.

Пабло Пикассо, Печаль (Автопортрет в борделе), ок. 1902.
Сошествие в ад (пользуясь метафорой Юнга) завершается для художника обретением просвета: он был на самом дне, за этим следует возвращение.  
Многое из того, что было заложено в раннем искусстве Пикассо, в сущности, осталось в работах художника навсегда, но, чуть не пропав в подземельях голубого периода, обманувшись неверными миражами розового периода, Пикассо возвращается к жизни с осознанием, что «la tristessa durera» (как перед смертью говорил Ван Гог), и ни он сам, ни искусство не смогут этого изменить. Вместо того, чтобы приносить себя на алтарь светлого будущего, надо найти в себе силы жить сегодняшним днём.
Вообще, если проследить саморепрезентацию Пикассо через автопортреты на протяжении всей его жизни, мы увидим редкий пример того, как, становясь старше и даже старее, художник (или хотя бы его художественное альтер-эго) обретает всё большую энергичность, удивительную витальность, несгибаемость. От молодого никому неизвестного «Я, Пикассо» до Минотавра, от мечтающего о славе 17-летнего юнца до пресытившегося ею полубога живописи.
В автопортрете 1906 года, подаренном Матиссу, ещё витает память о «голубом периоде», но новые пропорции (вытянутость не в высоту, а в ширину) сообщают фигуре упрямую мощь молодого бычка. Белое полотнище рубахи угрожающе натянулось на груди, и ключицы, кажется, срослись в цельную конструкцию, наподобие коромысла. Руки явно укорочены, но выглядят не как обрубки калеки, а как руки спортсмена, кажущиеся от чрезмерно развитой мускулатуры короче. Смуглая оливковая плоть, местами даже очень по-человечески розовая, больше не покрыта мертвенными синими впадинами, кожа лоснится, вся фигура дышит ровным осознанием собственной, тяжело давшейся, но отныне неотъемлемой, силы.

Пабло Пикассо, Автопортрет, 1906.
Сказалось ли увлечение первобытными, нецивилизованными культурами, или острое ими увлечение само было результатом разбуженной в художнике энергии, нельзя сказать определённо, однако есть нечто архаичное в этом автопортрете, словно это наскальный рисунок, нанесённый глиной, мелом и слюной, - столь сильно в нём естество.
На автопортрете 1906 года перед нами тот Пикассо, каким мы его знаем, которого и в 80 лет нельзя будет назвать стариком, дедом – да, стариком – нет.   


stay beautiful,
stay different,
Карина Новикова 
(нет, на словах stay hungry, stay foolish я тоже не спекулирую)

Комментариев нет:

Отправить комментарий